Год две тысячи сто двадцать шестой от Рождества Христова человечество встретило в состоянии абсолютной, звенящей скуки.

Скука — это не просто отсутствие событий. Скука — это когда ты знаешь меню синтезатора пищи на станции «Тритон-7» лучше, чем лицо собственной матери по видеосвязи. Это когда гул гравитационных компенсаторов становится для тебя колыбельной, а запах озона и переработанной мочи — ароматом родного дома. Станция висела на орбите Нептуна уже одиннадцать лет, превратившись из аванпоста прогресса в элитный санаторий для полусотни ученых с манией величия и двух десятков человек персонала, которые их терпели.

Фавна Рит ненавидела свою жизнь ровно сорок процентов времени бодрствования. Остальные шестьдесят делились между работой и сном. Она была лаборантом-химиком второй категории. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы питательный бульон для водорослей хлореллы имел правильный кислотно-щелочной баланс, и раз в неделю калибровать спектрометры. Фавна считала себя воплощением космической несправедливости.

В свои двадцать восемь она обладала фигурой античной статуи, которую зачем-то нарядили в мешковатый оранжевый комбинезон технического персонала. Большая грудь, которая вечно цеплялась за ручки шкафчиков; широкие бедра, которым было тесно в коридорах модуля жизнеобеспечения; и копна пшеничных волос, которые отказывались лежать в строгой уставной гульке и вечно выбивались, падая на глаза. Лицом природа тоже постаралась: аккуратный нос, высокие скулы и огромные, цвета глубокого земного океана синие глаза. Но Фавна упорно видела в зеркале только невзрачную блондинку-переростка.

— Если я еще раз увижу этот pH-метр сдвинувшимся хотя бы на ноль-ноль-три, клянусь ледяными кольцами Сатурна, я выпрыгну в шлюз без скафандра, — пробормотала она, щелкая тумблером.

Из-за соседнего стола, заваленного нейрошунтами и пустыми стаканчиками из-под синтетического кофе, донеслось приглушенное хмыканье.