— Не ждите благодарности, миледи. За ненужное спасение не благодарят. Лучше думайте о своих ногах. Неизвестно, когда вы в следующий раз на них встанете.

Красавец, которого я только что вытолкнула из-под падающей каменной арки, смотрел на меня сверху вниз. Он побледнел, но его бирюзовые глаза были лишены всякого сочувствия. В них читалось лишь раздражение.

Где-то подо мной, в складках вишневого бархата, растекалась кровь. Я чувствовала ее тепло. Видела, как густая алая нить ползет по белому камню, впитываясь в золотую пыль, осевшую после грохота.

Я попыталась что-то сказать. Губы шевельнулись, но из горла вырвался лишь хрип. Боль еще не пришла. Пришло онемение. Страшная, всепоглощающая пустота ниже пояса.

Сердце билось где-то под ключицами, словно испуганная птица, ищущая выход из слишком тесной клетки. В ушах звенело, но сквозь этот звон я отчетливо услышала одно слово:

— Дура.

Уголки его губ опустились вниз, а темные брови нахмурились. Я едва не потеряла сознание. Гул толпы заполнял все внутри, словно жужжащий рой.

— Помогите! Арка упала на девушку! Целителей! Быстрее! — кричали вокруг, и этот шум, казалось, доносился со дна глубокого колодца.

Толпа собиралась вокруг нас. Дамы охали, прижимая к губам кружевные платки, мужчины бледнели и пятились назад, боясь запачкать лакированные туфли чужой кровью и пылью. Кто-то бросился поднимать обломки, кто-то орал, что их нельзя трогать. Что сделают только хуже.

Красавец даже не посмотрел в сторону зевак. Он смотрел только на меня.

И вдруг его лицо исказилось. Не от боли. От злости. Холодной, хищной злости.

— Дура, — сказал он. Тихо. Четко. Каждое слово падало на меня тяжелым камнем. — Просто дура!

— Да как вы смеете, — простонала я. — На моем месте сейчас лежали бы вы…

— У меня бы даже синяка не осталось! — резко, почти с рычанием ответил незнакомец. — Эта конструкция сломалась бы о меня. В худшем случае испортила бы мне настроение.

Его руки, лежащие на обломках камня, вдруг изменились.