— Виновен!

Верховный судья стукнул молотком о деревянную подставку.

— Приговор — десять лет каторги!

Я вздрогнула и вынырнула из задумчивости.

Вокруг меня по-прежнему восседали члены суда, а в центре зала всё так же стоял герр Садик, теперь уже бывший замминистра сельского хозяйства, но от его важности и лоска не осталось и следа. Жалкий, взмокший от пота, с красными слезящимися глазами и трясущимися руками, сейчас он мог вызвать в сердцах присутствующих лишь презрение и брезгливость.

Я перестала слушать его ещё на той стадии, где он начал жаловаться на судьбу: его никто не понимает… жена закрутила роман с более богатым соседом… а тёща пилит за то, что их мобилю уже пять лет.

Если бы я не знала, что Садик происходит из семьи потомственных чиновников, а в жёны он взял девицу с огромным приданым, то может быть, я бы его пожалела.

Может быть... Но скорее, нет… Ненавижу лжецов.

— Но ведь никто не пострадал, — без умолку блеял он. — Ну и что, что удобрения не те… растениям-то всё равно!

Я стиснула зубы.

“Никто” — это фермеры, которые три года подряд теряли посевы и брали займы под будущий урожай, отдавая себя в руки кредиторам. “Никто” — это дети, которым в конце зимы варили похлёбку из одной крупы. “Никто” — это женщины, которые шли в лес собирать ягоды, грибы, коренья, чтобы хоть как-то накормить семью.

Фермеры списывали неурожаи на “внешние факторы”: погоду, насекомых, грызунов. А копать следовало не в полях, а в самом сердце Альтеи — в министерстве.

Три года Садик присваивал разницу между удобрениями высшего качества и дешёвой калийной солью, которой подменяли продукцию. Вместе с ним пошли под суд и более мелкие участники схемы, изготовители контрафакта и те, кто менял этикетки на мешках.

— Ария Хорн, у вас есть замечания по показаниям подсудимого? — вежливо обратился ко мне Верховный судья, подобострастно заглядывая в лицо.

Формально я всего лишь консультант. Неформально — я могла разнести карьеру любого из сидящих здесь одной фразой.

Я пожала плечами.