— Туже, доктор, — сказал Палыч. — Это рука, а не барышня. Не разревётся.

— Это рука с рваным повреждением мягких тканей, — сказал я, накладывая тур за туром. — И барышень с такими я тоже перевязывал. Ревут, кстати, реже вашего брата. У них болевой порог честнее.

Мы сидели в избе, на лавке, при гирлянде и одной свече. Правое предплечье Палыча выглядело так, будто по нему прошлись столярным рашпилем — не укус, не разрез, а протяг: изделие даже не обернулось, когда убирало его с дороги. Кость цела, сухожилия целы, мышца потянута и вспахана. Заживёт. Я промыл, стянул края пластырными полосками и теперь бинтовал, стараясь не думать о том, что девятилетние руки такого не делают. Девятилетних рук там и не было. Там вообще не было ничего из того, что мы видели два месяца... неделю. Неделю и два дня. Время в этом мире врало на ощупь, как дешёвый термометр.

— До свадьбы заживёт, — подытожил я, закрепляя конец бинта. — Недели три правой не работать. Совсем, Палыч. Ложку в левую.

— Я из помпового с левой хуже стреляю.

— Значит, три недели будете стрелять хуже. Или не стрелять. — Я посмотрел ему в глаза. — Вы мне нужны с рукой, а не с культёй, которую я отниму, когда туда зайдёт гангрена. Выбор поколения: дисциплина или ампутация.

— Понял, — сказал Палыч, и по интонации было слышно: понял и не согласен, но выполнит. Устав в нём был крепче обиды.

Найда лежала у печки, на брезенте, который Вера сложила вчетверо. Полоса на боку — от лопатки к рёбрам — уже не кровила: я промыл её ещё засветло, наложил давящую и теперь только проверил, не сползло ли. Собака дышала часто, но ровно, и когда я тронул край повязки, не зарычала — повернула голову и посмотрела. Взгляд у неё был рабочий. Так смотрит часовой, которого сняли с поста по ранению и который с этим категорически не согласен.

— Лежать, — сказал я ей. — Приказ по гарнизону. Рапорт о несогласии с лечением — лично, по форме.

Найда вздохнула всей грудной клеткой и положила морду на лапы. Приказы она понимала лучше половины людей.