Он был оценщиком книжных архивов. Звучало это прилично, почти интеллектуально, если произносить в хорошей рубашке и не объяснять подробностей. На деле он приезжал в квартиры после умерших профессоров, редакторов, переводчиков, коллекционеров и прочих людей, которые при жизни верили, что их книги кому-то нужны, а после смерти выяснялось, что нужны три прижизненных издания, две подписные дарственные и, возможно, письма, если автор был достаточно мёртв и достаточно знаменит. Всё остальное уходило в коробки, на склад, в букинистические подвалы, на дачи, в мусорные контейнеры, а иногда к племянникам, которые спрашивали: «А это реально можно продать?» Илья отвечал: «Реально можно всё. Вопрос — за сколько и кому потом будет стыдно».

Ему было тридцать восемь, но в зеркале Веры Самойловой он выглядел старше: не из-за морщин, а из-за выражения лица. У него было лицо человека, который давно перестал удивляться, но всё ещё почему-то ездит по адресам. Тёмные волосы, щетина, глаза после трёх кофе и одного плохого сна. Нос чуть кривоватый — подарок детства и подъездной драки, о которой он помнил только мокрый снег, железный привкус и мать, которая сказала не «кто тебя ударил?», а «зачем ты туда полез?». С тех пор Илья не лез. Почти никогда. Он научился быть полезным на безопасном расстоянии: оценить, описать, упаковать, передать. Не задавать лишних вопросов. Не касаться того, что не включено в договор.

Квартира Веры была на четвёртом этаже старого дома возле Чистых прудов, в переулке, где кофейни притворялись европейскими, а стены всё равно пахли московской сыростью, кошачьей мочой и бывшей интеллигенцией. Дом скрипел даже без ветра. Лифт был такой маленький, что в нём мог поместиться только один человек и его сожаления. Илья поднялся пешком, потому что лифты в таких домах всегда казались ему способом умереть глупее, чем планировал.

В комнате за прихожей начинался лес. Не книжные полки — именно лес. Стеллажи стояли вдоль стен, поперёк стен, в простенках, между окнами, вокруг дивана, над диваном, рядом с креслом, даже под старым обеденным столом. Книги лежали горизонтально, вертикально, косо, пачками, гнёздами, завалами. Между ними торчали папки с рукописями, конверты, журналы, гранки, фотографии, вырезки, блокноты, чьи-то машинописные страницы с красными редакторскими пометками. На одной стопке сверху лежал засохший лимон. На другой — пузырёк валокордина. На третьей — очки в толстой оправе, одна дужка перемотана изолентой. Илья всегда любил такие детали, потому что они честнее некрологов. Некролог говорил: «выдающийся редактор, наставник нескольких поколений». Очки с изолентой говорили: «в конце месяца было лень чинить или некому попросить».