Михаил Рябинин впервые за сорок один год позавидовал железнодорожному терминалу. Терминал стоял у стены, мигал синим экраном, время от времени пищал, зависал, принимал чужие деньги и никому ничего не объяснял. Отличная форма жизни. Никакой тебе бывшей жены, налоговой, партнёра Серёжи, который исчез с деньгами и потом прислал сообщение «Миш, ну ты же взрослый человек», никакой матери в свежей земле, никакого сына, который в переписке превратился в службу поддержки с двумя заготовленными ответами: «ок» и «потом».

Терминал, конечно, тоже иногда ломался. Но к нему хотя бы подходил человек в жилетке и перезагружал.

Михаил стоял перед ним с рюкзаком на одном плече и пакетом из аптеки в руке. В пакете лежали таблетки от давления, таблетки от тревоги, влажные салфетки, зубная щётка и шоколадный батончик, который он купил не потому, что хотел есть, а потому что фармацевт посмотрела на него слишком внимательно. У Михаила был вид мужчины, которому либо плохо, либо он только что плохо сделал кому-то другому и теперь не знает, куда деть лицо. На самом деле всё было проще и хуже: он просто больше не мог находиться дома.

Домом сейчас называлась съёмная студия возле шоссе, где холодильник гудел как маленькая фабрика отчаяния, соседи за стеной смотрели сериалы про богатых красивых людей, а на подоконнике стояла коробка с мамиными вещами. Коробку ему отдала тётя Лида после похорон. «Разбери потом, Мишенька, там в основном ерунда». Потом оказалось, что ерунда весит больше, чем мебель. Очки в коричневом футляре. Квитанции. Половина пачки чая. Старая фотография, где Михаилу лет семь, он сидит на пляже в панамке и выглядит человеком, который ещё не должен банку семь миллионов четыреста тысяч и не умеет врать сыну голосом нормального отца.

Он поставил рюкзак на пол, нажал на экран терминала и выбрал раздел «Купить билет». Экран задумался. За спиной кто-то раздражённо вздохнул. На вокзалах люди вздыхают так, будто весь мир специально задерживает именно их, хотя сами они тоже обычно не подарок.