Овсянка получилась густой.

Сергей специально варил погуще, но не от хорошей жизни, а потому что считал, что так дольше держится тепло. Отец с недавних пор ел нехотя, по-стариковски, и пока добирался до середины тарелки, более жидкая каша успевала бы остыть.

Было время завтрака. Сергей примостился на шаткой табуретке у кровати, тарелка с кашей балансировала у него на коленях, ложка – в руках. В комнате пахло пригоревшим молоком – в маминой кастрюле всегда подгорало, сколько ни мешай. На съемной квартире пылилась ненужная хозяевам чугунная посуда, но Сергей все забывал ее утащить.

Отец с утра был не в духе: зыркнул исподлобья, на «доброе утро» отмолчался. Кашу он жевал с закрытыми глазами и нарочито медленно, тщательно, до шевеления ушей. Время от времени останавливался, хмурил брови, открывал глаза и смотрел на белое пятно хрустальной люстры – будто проверяя, на месте ли он сам. Убедившись, что на месте, закрывал глаза, и лицо отпускало.

Его правая рука лежала на одеяле ладонью вверх, пальцы скрючены – наследие второго инсульта. Рука еще шевелилась, подрагивала, но уже почти не сгибалась. Левая же замолчала насовсем.

– Тьфу, погань какая, – сказал он и брезгливо поморщился – одной стороной лица. – Пересолил.

Сергей замер, замерла и полная ложка – где-то между тарелкой и ртом. Соли в каше отродясь не водилось: варил он ее по-больничному пресной, врачи запретили соль. Отец знал, что сын не солит, но, похоже, подзабыл, как и многое за последние годы: даты, имена, события. А может, и не подзабыл, а сказал из вредности, ведь ляпнуть такое было в его духе.

Сергей без стука опустил ложку в тарелку, лениво перемешал содержимое и попробовал на лишнюю соль, причем дважды – для надежности. Соли, разумеется, не обнаружил.

– Не выдумывай. Нормальная каша, – сказал он, раздражаясь. – Ешь давай, чуть-чуть осталось, потом чай.

– Опять ромашковый?

Сергей расплылся в ехидной улыбке.

– Ага, твой любимый.

Отец предпочитал кофе. Крепкий. Без молока. Без сахара. Без ромашек. Но кофе тоже запретили.