– Отчет по ремонту раздевалок. Все по смете, небольшие превышения из-за инфляции, но

– Втрое – это небольшие, по-твоему? – спрашиваю спокойно.

Он понимает, что попал. С мыслями собирается. На что только рассчитывал? Неужели, я так на дурака похож?

Его лицо идет красными пятнами, на лбу выступает пот. Он скомканно оправдывается.

Я слушаю минуту, может, две. Позволяю ему закопаться еще глубже.

Медленно встаю и обхожу стол.

– Руслан Викторович, я разберусь. Я... Я выясню, на каком этапе произошли

Вся моя выдержка, весь фальшивый лоск исчезают в секунду. В голове будто щелкает предохранитель.

Беру малохольного додика за затылок и с силой впечатываю лицом в дубовую столешницу.

Хруст хряща отдается звоном в ушах. На долю секунды я ловлю кайф. Каплю пьянящего, больного удовольствия от абсолютной власти над ублюдком, который решил, что может меня поиметь.

Откат, как обычно, следует мгновенно – волна мелкой дрожи от отвращения к самому себе. Но мой внутренний демон довольно скалится, напоминая, кто я есть на самом деле.

Чемезов верещит, захлебываясь кровью. Во взгляде – первобытный ужас.

Он отшатывается, прижимая к лицу окровавленные ладони. По рукам текут алые струйки, капая на белоснежную рубашку. Отвратительное зрелище.

– Подпиши всё, что скажет служба безопасности, и свободен.

Конец ему, если подпишет, и он это ясно уже понял. Меня ослушается – тоже конец. Не будь он таким подлым, ненасытным, я его, может быть, и пожалел бы.

На крик сбегается охрана с оружием наперевес. Парни мгновенно оценивают обстановку и не мигая смотрят на меня, ждут указаний. Хотя насчет этого умника еще с утра были проинструктированы.

– Долго ему еще тут корчиться? – спрашиваю раздраженно. – Выведите.

Через несколько секунд кабинет снова пустеет.

Оставшись, наконец, в одиночестве, иду в смежную комнату. Наскоро принимаю душ, бреюсь, одеваюсь. В спортивных шмотках мне куда комфортнее, чем в строгом костюме.

Бросаю взгляд на часы и спешу вниз. Миллер, наверное, заждался. Не виделись сто лет.

Из зала единоборств доносятся глухие удары и сдавленный, полный отчаяния плачь, перемежающийся ругательствами. Дверь приоткрыта, но внутри, судя по расписанию, не должно никого быть.