К тому же, хотя эти офицеры являлись самопровозглашенными технократами, они имели обыкновение впадать в чистейший традиционализм. Полные блестящих идей, они не знали, какие из них применить. Уроки Русско-японской войны виделись им не слишком ясно. Например, военно-морское командование признало непригодность используемого ими снаряда, но не знало, каким его заменить, и потому в течение следующих трех лет продолжало заказывать тот же самый снаряд. Артиллерия и пехота, в частности, расходились во мнениях относительно уроков современной войны, обвиняя друг друга в высокомерии. Пехотинцы жаловались, что артиллеристы подвели их, отказавшись «тратить» драгоценные снаряды на выполнение задач пехоты. Артиллеристы жаловались на неграмотность пехотинцев, например, на то, что генерал Драгомиров угрожал военным трибуналом каждому артиллеристу, который использует максимальную дальность стрельбы своего орудия. Похожая ссора разгорелась по поводу многочисленных русских крепостей. Одни офицеры истолковали пример Порт-Артура как свидетельство того, что все крепости настолько уязвимы для тяжелой артиллерии, что их удержание становится пустой тратой времени. Другие увидели в нем необходимость значительного укрепления крепостей, чтобы они могли противостоять тяжелым орудиям. На кавалерию все сильнее ложилось обвинение в избыточности, которое отрицалось с тем большей яростью, что оружие пехоты теперь могло стрелять так далеко и быстро, что достаточно активно выбивало из строя атакующих всадников.

Артиллерия и кавалерия представляли собой мощный центр реакции. Артиллеристы презирали пехотинцев и возмущались попытками подчинить их пехотным приказам. К 1906 году стало ясно, что старая восьмиорудийная батарея неоправданно велика. Революция в скорострельности артиллерии давала шестиорудийной и даже четырехорудийной батарее (как во французской армии) такую же эффективную огневую мощь, как у старой восьмиорудийной. Артиллеристы неохотно согласились с этим, но заявили, что у них нет средств на создание батарей меньшего размера, ив 1914 году все еще существовали даже более крупные батареи. Правда заключалась в том, что восьмиорудийными батареями командовали старшие офицеры, тогда как шестиорудийными – капитаны. На кону стояли повышения и пенсии, и Артиллерийский комитет нашел веские причины оказать услугу своим старшим офицерам. С другой стороны, он потворствовал маниакальному пристрастию к тяжелой артиллерии, которую следовало размещать в крепостях, а не в полевых условиях, что обходилось армии гораздо дороже. Так, в 1906 году они представили счет на более чем 700 миллионов рублей на крепостные орудия против 112 900 000 рублей на полевую артиллерию. Они также выступили против полевой артиллерии с навесной траекторией полета снарядов, подобной той, что была у немцев, утверждая, что это «оружие труса». По их мнению, пехота должна атаковать полевые укрепления и не ждать, что артиллеристы будут забрасывать их снарядами, когда у них и без того много важных задач. В этом вопросе Палицын и его коллеги, пусть и платонически, заняли позицию пехоты, но, благодаря объединенному сопротивлению Артиллерийского департамента и генерал-инспектора артиллерии, они так и не смогли добиться своего. Представитель Генерального штаба был должным образом направлен в Артиллерийский комитет, являвшийся главным исполнительным органом департамента, но генерал-инспектор и командующие артиллерии (Кузьмин-Караваев, Смысловский и Димша) намеренно делали свои обсуждения крайне техническими, пока этот представитель не исчез. В 1907 году был издан устав, регулирующий взаимоотношения пехоты и артиллерии, но он оказался сформулирован настолько двусмысленно, что никто не знал, что делать. В одних частях артиллеристы действовали по своему усмотрению, в других – пехотным капитанам было разрешено отдавать приказы отдельным батареям. Армейские раздоры докатились до Совета государственной обороны, и Генеральный штаб быстро дискредитировал себя в глазах министров. После трех лет существования независимого Генерального штаба прогресса практически не наблюдалось.