В связи с этим меня заинтересовала не отсталость, о которой говорили многие авторы, а неспособность страны использовать свой экономический потенциал. Структура армии, воинская повинность, организация транспорта, стратегия, взаимоотношения пехоты и артиллерии и все остальное, что я пытался исследовать, показали, что главным слабым местом страны была, строго говоря, не экономическая, а скорее административная сфера.

Но меня больше всего интересовало, почему страна, военная экономика которой была успешна, как никогда прежде, должна была пройти через огромные социальные изменения, несмотря на то что при наличии врага у ворот, казалось бы, все аргументы были в пользу сохранения единого фронта внутри страны, по крайней мере на это время. Моя последняя глава – попытка объяснить это. Я рассматривал Первую мировую войну не как сведение счетов в огромном масштабе, а как кризис роста, как слабо замаскированный кризис модернизации. Она была гораздо более успешной, чем принято считать. Я думаю, она потерпела неудачу в попытке преодолеть узкое место, которым являлось крестьянское сельское хозяйство. Экономический рост страны во время Первой мировой войны сопровождался инфляцией, и именно инфляция в итоге привела к тому, что в критический момент российские поставщики продовольствия задержали поставки своей продукции. Книга, начинающаяся с описания сражений, завершается обсуждением военной экономики, инфляции и революции в городах и деревнях. Такова была картина Первой мировой войны, и я постарался как можно точнее описать ее ход в Восточной Европе.

Норман Стоун

Колледж Иисуса, Кембридж

В 1906 году царская империя, казалось, была на последнем издыхании. Она только что потерпела поражение в войне с Японией, а серия внутренних беспорядков едва не свергла с престола царя Николая II. И вот теперь империя едва оправилась. Ее финансы были в плачевном состоянии, поскольку зависели от французских займов, предоставлявшихся с опозданием и на унизительных условиях. Армия пребывала в смятении, и даже некоторые части императорской гвардии открыто бунтовали. Флот был разгромлен: Тихоокеанский флот затонул в гавани Порт-Артура, а Балтийский после неудачной попытки добраться до Дальнего Востока потерпел сокрушительное поражение в Цусимском проливе. 15 линейных кораблей и 54 более мелких судна ушли на дно, потери, подсчитанные с маниакальной точностью, столь же характерной для царской бюрократии, как и сами потопления, составили 255 888 951 рубль. Сухопутные кампании в Маньчжурии отличались такой же эпической несостоятельностью. Пехота, артиллерия, кавалерия – казалось, каждая из них шла своим путем. Снабжение нарушилось: даже три года спустя у солдат по-прежнему не было гарантированных пайков. И все же генералы, пытаясь объяснить, что произошло, оставались в недоумении. Куропаткин, например, признавал, что передовые отряды казаков были разбиты небольшими отрядами японской пехоты. Но вместо того, чтобы увидеть, что это стало неизбежным следствием изменений в огневой мощи японской пехоты, он предположил, что это произошло из-за трусости казаков. В результате он приказал забрать у них карабины, чтобы отныне они полагались на сабли. Всеобщее непонимание было таково, что властям потребовались годы, чтобы подготовить официальную историю той войны, и в конце концов она была подготовлена лишь для проформы.