Сознание возвращалось медленно, словно выплывая из густого тумана. Первым пришло ощущение: мягкость шёлковых простыней, пахнущих лавандой. Потом терпкий аромат, похожий на запах сушёных трав и старых книг, тех, что годами пылятся на дубовых полках в забытых библиотеках. И только потом тусклый свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы и расчерчивающий бледными полосами незнакомую комнату.

Я открыла глаза.

Высокий потолок с причудливой лепниной: гирлянды цветов, переплетённые ленты, пухлые купидоны в углах. С потолка свисала массивная хрустальная люстра, и в ней горели свечи, настоящие свечи, не электрические лампочки. Их огоньки трепетали от невидимого сквозняка, отбрасывая беспокойные тени на шёлковые обои цвета слоновой кости. В воздухе плавали пылинки, золотившиеся в скудном свете.

– Миледи, слава небесам, вы очнулись!

Раздалось откуда-то сбоку. Я повернула голову, и в поле зрения возникла девушка в накрахмаленном чепце и простом сером платье с белым передником. Её круглое лицо сияло радостью.

– Леди Катрин очнулась! – крикнула она куда-то в сторону двери. – Мы уже начали думать, что вы…

– Мэри!

Резко и властно оборвала её на полуслове пожилая женщина в строгом тёмно-синем платье и шагнула вперёд.

– Следи за языком.

– Простите, миссис Хэдсон.

Девушка торопливо присела в реверансе, и её накрахмаленные юбки зашуршали, как сухие листья.

Катрин. Она назвала меня Катрин.

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы назвать своё настоящее имя, но слова замерли на языке. Имя… оно было где-то рядом, на самом краю сознания, но стоило потянуться к нему, и оно растворялось, как утренний туман под солнцем. Я знала, твёрдо знала, что Катрин не моё имя, но своё собственное вспомнить не могла.

– Где… – слова вышли хриплыми, незнакомо, будто принадлежал кому-то другому. Я откашлялась и попробовала снова: – Где я?

Попытка приподняться оказалась ошибкой. Мир взорвался острой болью, пронзившей правую ногу от бедра до щиколотки. Одновременно с ней затылок словно раскололся надвое, и я упала обратно на подушки, задыхаясь, не в силах пошевелиться. Перед глазами поплыли тёмные пятна, комната накренилась, и несколько мгновений я могла только лежать, хватая ртом воздух и пережидая накатившую дурноту.